ТЯГОТЫ ЭВАКУАЦИИ В эвакуации жили мы в Чкаловской (ныне Оренбургской) области, в районе с символическим названием – Тепловский (спасибо, приютили, обогрели блокадников!), затерянном в степи маленьком селе, тоже с символическим названием, – Точка. Если его и отметят на карте, то только на мелкомасштабной, да и то – точкой. Ехали туда на телеге, запряжённой волами, по степи с расцветающими тюльпанами – сказочно красивыми, красными, фиолетовыми, жёлтыми, голубыми… Первые впечатления детства – особенно яркие, тюльпаны и сейчас считаю самыми красивыми. И вот с этого момента – момента встречи с раскинувшейся перед нами цветущей степью, мои воспоминания снова приобрели краски, стали цветными, как это было раньше, в Таллине. До этого вся блокада вспоминается без красок, как чёрно-белое кино с большими чёрными провалами – что-то за этими провалами было страшное, травмирующее, от чего мозг отгородил моё сознание, будто задёрнул занавес. Когда мне было уже под сорок, пригласили на телевидение рассказать о блокаде. Беседа ведётся в записи, никакого волнения. Я спокойно рассказываю, показываю карту обороны Ленинграда. И вот последний, обычный вопрос телеведущей: «Что для вас лично значит блокада?». Что тут сложного? Хочу ответить – и вдруг горло перехватывает, вот-вот вырвутся рыдания, я не просто расплачусь – я, мужчина, разрыдаюсь! Остановили запись. Успокоился, начали снова, с этого же вопроса. И опять – та же реакция, еле сдерживаю рвущиеся из груди рыдания! И не могу понять – почему? Только с третьего раза удалось овладеть собой, с трудом что-то ответить. Видно, ключевым словом было вот это – «лично», оно и вырвало что-то из подсознания – не конкретное воспоминание, а чувство когда-то пережитого… И сейчас, спустя уже семьдесят с лишним лет, мне всё ещё тяжело вспоминать и писать о блокаде. Психологам известно это свойство нашего сознания – отключать какие-то непереносимые для психики воспоминания, знают они и о «ключевом слове», по которому выбрасываются из окон многоэтажек… Как фронтовики не любили рассказывать о войне, так и мои родители неохотно рассказывали о блокаде – не хотели заново переживать страшное прошлое. Мать вела дневник, но читать его нам не позволяла… В эвакуации отец стал заместителем председателя колхоза, парторгом, мать – учительницей. Педагогического образования у матери не было, но было высшее образование – химик-технолог, и это считалось достаточным для преподавания в школе. А где было взять учителей? Новое поколение должно знать, что тогда закончить четыре класса считалось достаточным, работать уже надо было. Это теперь одного высшего образования мало – два подавай! В эвакуации мы тоже мёрзли и голодали, но это был уже не смертельный, как в Ленинграде, голод. Особенно тяжело было в первый год – ведь у нас ничего не было. У матери развилась «куриная слепота» – полная потеря зрения в сумерках, после захода солнца. Это было у многих в вой- ну и первые послевоенные годы – авитаминоз, нехватка витамина А. Его много в сливочном масле. А где ты его возьмёшь, это масло? У нас, детей, – какие-то белые «мушки» перед глазами. Говорили: малокровие. И дров не было – кто их для нас заготовил бы? КНИГИ ВМЕСТО ЕДЫ Тогда нам помогали книги. Голодные и замёрзшие, в плохо протопленной избе, при керосиновой лампе вслух читали и перечитывали «Необыкновенные приключения Карика и Вали». Вместе с героями, ставшими крошечными детьми, и их наставником – профессором переносились в залитую летним солнцем удивительную страну растений и насекомых, представляли себе вкусные булки из пыльцы цветов, огромную – на всех! – яичницу из яичка крошечной птички малиновки, копчёные окорока из ног кузнечиков… Эта бережно хранимая книга, с любовно раскрашенными сестрой иллюстрациями, вернулась с нами из эвакуации в Ленинград, я читал её своему сыну, а потом и внуку. Книги помогали многим. Вот что пишет в своих воспоминаниях одна из блокадниц Е. Васнецова: «Вещей можно было брать очень ограниченно, но мама всё-таки умудрилась взять с собой десять маленьких томиков Диккенса, поместив их в таз. Эти книги скрашивали трудную жизнь в Перми, полную забот и волнений. Их читали, чтобы забыться, перенестись в другую жизнь...». В «Блокадной книге» Адамовича и Гранина написано, как почти умирающий от голода, вконец обессиливший блокадник со стоном и хрипом полз (именно полз!) по лестнице к своей квартире, волоча за собой мешок с книгами. Не для того, чтобы протопить ими «буржуйку» в промороженной квартире. Чтобы книги спасти! НА ПОДНОЖНОМ КОРМЕ На следующий год наша жизнь в селе стала налаживаться. В колхозе нам дали корову – через село шли угоняемые от немцев гурты скота, ослабевших – тех, которые не в состоянии были идти дальше, – передавали колхозу. Мы назвали корову Симменталкой, как называлась её порода, выходили её – вот и молоко у нас появилось. Завели и поросёнка, и кур, и козу. У матери прошла «куриная слепота», у нас, детей, исчезли мешавшие зрению «мушки». Родители – горожане, но быстро освоились в сельской жизни. Выделили нам бахчу – сажали картошку, вырастили огромные тыквы. Такие большие, что мы, дети, ещё не умея плавать, переплывали на них нашу речку, тихий Чаган. Осенью целый угол комнаты, до потолка, был заполнен собранными тыквами. И картошка уродилась лучше, чем у других – не ленились вскапывать землю. В степи собирали шампиньоны. Опасное дело. Как похожи на них смертельно ядовитые бледные поганки! (Дом напротив нас, на другой стороне улицы, вдруг опустел – вымерла вся семья, отравились грибами.) Собирали с другими детьми шиповник, сдавали на приёмный пункт для раненых. Были у нас в эвакуации и настоящие пиры – весной ловили сусликов, заливая их норы водой из талых снеговых луж. Как сейчас вижу только что вынутый из русской печи огромный, как мне, ребёнку, казалось, противень с девятью поджаренными розово-коричневыми жирными тушками сусликов – какие они были вкусные, какой пир был у нас! А однажды родители, заготавливая в лесу дрова, поймали сову! Тушили с картошкой, вот вкусно-то было! На стене повесили большую карту Советского Союза, следили за передвижением фронта, радовались освобождению городов, успехам нашей армии (про потери нам, детям, не говорили – берегли детские души). Работать в колхозе было некому – все на фронте. Весной даже мать впрягалась в плуг вместе с остальными женщинами, пахали. А как заготовить сено для скота? Вот отец и предложил: «Косите все, кто может! Каждый третий стог – ваш!» – «А не обманешь?» – «Даю слово коммуниста!». И вышли все, кто только мог держать косу – женщины, старики, подростки... Даже немощные старухи сидели в поле с детьми, чтобы матери здесь же, в поле, и кормили грудных детей, не тратили время на дорогу домой. Время дорого – сенокосная страда! Чем будешь кормить зимой корову? Как вообще может выжить семья без коровы-кормилицы, тем более – в войну? Сена заготовили достаточно – и на подворье колхозников, и в колхозе. Сегодня это не всем понятно: разве не могли колхозники сами накосить себе сена? Не могли! Не было личных участков для сенокоса. Косили на опушках леса, вдоль дорог, вдоль канав. Давали (если хватало сена для колхозного скота) на трудодни – а много ли на них получишь? В других колхозах такого, как у нас, не сделали. И остались зимой без сена. Пришло указание из райкома – передать сено в другой колхоз. Отец возразил: «Ведь это же наше сено!» – «Что? И это говорит коммунист?!». Заставили отдать часть сена, хоть лишнего и не было. А за проявленную при сенокосе инициати- ву – «Разбазаривание колхозного сена! Это же преступление!» – объявили отцу строгий выговор, его, председателя колхоза, разбронировали, отправили на фронт. Воевал. Выжил. Вернулся после ранения.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В РОДНОЙ ЛЕНИНГРАД Война воспитала в моём поколении чувство патриотизма, ответственности за страну. Это моя страна, моё государство, здесь жить моим детям и внукам. Моя хата – не с краю! Вернулись в Ленинград осенью 1945-го. Тяжёлые послевоенные годы… Вместо разбомблённой нам дали опустевшую квартиру умершей в блокаду семьи. Первый этаж, холодно, дров не хватает, на стенах, под окнами – постоянная сырость, плесень. Мои одноклассники – такие же голодные, плохо одетые ребята. Нас часто проверяют, выявляют завшивевших, дают бесплатные талоны в санпропускник – это баня и прожарка одежды. Хлеба по карточкам не хватало. Дистрофиков, в том числе и меня, в школе немного подкармливали. Называлось «дополнительное питание», но как раз питания-то нормального и не было. Одного мальчика заметили стоящим с протянутой рукой у булочной – просил хлеба. Долго совестили: «Нельзя распускать живот!». Ходовым обидным ругательством было «обжора», неважно, соответствовало это действительности или нет – толстых-то среди нас тогда не было. Заинтересовавшись собакой, сразу задавали хозяину вопрос: «А много она ест?». Держать собаку могли немногие. На весь наш большой двор с четырьмя шестиэтажными домами собака была только одна. Что осталось от пережитого в блокаде и после блокады голода? Потерялось чувство насыщения, никогда не чувствовал себя наевшимся, впервые ощутил это чувство только лет в 20. А в подсознании голод остался до сих пор: сестра, брат и я – все мы ощущали какое-то беспокойство, если дома не было запасов круп, сахара. Так же, как и моя мать, до самой своей смерти делавшая дома запасы. Вернувшись из эвакуации, долго ещё хранили спасавшую блокадников «буржуйку» – самодельную жестяную печку. «Вдруг пригодится, мало ли что…», да и как расстаться, выбросить? Ведь это же спасительница – и согревала, и горячей водой, «чаем», нас поила – если есть нечего, то хоть приглушала голод. В блокаду такие печки были жизненно необходимы, их делали на заводах наравне с оборонным заказом – снарядами, минами, артиллерийскими орудиями. В блокаду ели дуранду (жмых подсолнечника) и шроты (даже не знаю, из чего они), после войны их уже не было. А хотелось ещё раз поесть – ведь так было вкусно! Теперь вкус изменился. Когда удалось найти и попробовать – да как это вообще можно было есть? По карточкам давали чечевицу. (Немецкие листовки, сброшенные с самолёта: «Ленинградские матрёшки, отдохните от бомбёжки. Чечевицу доедите – сами город отдадите!».) После войны чечевицы долгое время не было. Осталась память о чём-то очень и очень вкусном. А появилась чечевица, сварили – так, ничего особенного. Горох даже лучше. (Но храню её в своём продуктовом шкафу – блокадный инстинкт.) После войны ленинградцам, чтобы смогли прокормиться, выделяли «под картошку» клочки земли на пустырях города. Получили такой участок и мы. Собирали и засаливали грибы. Выдаваемого по карточкам хлеба не хватало, мечтали, как о несбыточном, о белом хлебе с маслом и сладком чае – и тогда больше ничего не надо! Отмена продуктовых карточек была праздником. Жили, как жила в первые послевоенные годы вся страна – впроголодь, но с яростным желанием залечить быстрее раны. Работали не покладая рук, восстанавливала вся страна страшные разрушения, последствия зверств фашистов. ПАМЯТЬ УКРАСТЬ НЕЛЬЗЯ И нас сейчас хотят испугать какими-то «санкциями»? Прочёл бы Обама «Блокадную книгу» – понял бы, что пустое затеял. Черчилль был умнее – увидев, как морозной зимой на улицах Москвы люди едят мороженое – эскимо на палочках, сказал: «Такой народ победить нельзя!». (Потому и затеял «холодную войну», что на «горячую» не осмелился.) После войны фашистских военных преступников казнили публично – вешали на площадях городов, и в Ленинграде тоже. Мы, мальчишки, бегали смотреть на казнь без всякого сожаления к фашистам, с чувством законного возмездия за совершённое ими. Так, как писала Ольга Берггольц в блокаду: «Мы отомстим за всё, что пережили, за всё, что скрыли от Большой земли». Я не могу спокойно слушать сегодняшние слюнявые псевдодемократические либеральные рассуждения о недопустимости смертной казни. Сколько раз её отменяли – и царское правительство, и Временное, и советское, и вынуждены были вводить вновь! Скажи кто-нибудь тогда, что смертная казнь фашистов негуманна, а надо наказать их пожизненным заключением – его, если не умалишённым, фашистским пособником бы посчитали! Не только немцы рвались в Ленинград. Вместе с ними воевали добровольцы (!) из многих стран Европы. Всем им обещали нашу землю. У них в стране ни клочка свободной не оставалось, вот и поехали за ней. Что же, большинство из них и получило нашу землю. По два метра… А наполеоновское нашествие 1812 года? Итальянцы, немцы, голландцы, поляки и другие составляли две трети вторгшейся армии – «нашествие двунадесяти языков». Тем, что французов погибло значительно меньше, чем остальных, ещё и оправдывался Наполеон в ответ на упрёки о сотнях тысяч погубленных им в России. («Войну и мир», конечно, читали?) Крымская война – против нас и Англия, и Франция, и Турция… А в Первую мировую? Давайте в память о наших бесстрашных предках вспомним, кто ещё, вместе с немцами, пришёл тогда завоёвывать Россию. О генуэзских наёмниках в войске Мамая на Куликовом поле тоже вспомним. И кто-то ещё мог думать, что противостояние США, планировавших атомные бомбардировки наших городов, прекратится при изменении нашей политической системы, повороте страны на капиталистический путь развития? Горбачёв: «Они сказали, что не будут продвигать НАТО на Восток!». Сказали… Надо помнить завещание Александра III: «У России нет друзей, у неё только два союзника – армия и флот!». В угаре перестройки город получил труднопроизносимое немецкое название – Санкт-Петербург! Подвиг ленинградцев, заплативших двумя миллионами жизней горожан и солдат – забыть? Защищали от немцев город с немецким названием? За обороной Ленинграда следила вся страна, весь мир, и связалось название города не с именем Ленина, а с героической обороной, подвигом ленинградцев. Как и Сталинград – это слово нашей Победы, память о ней, а не о Сталине. А что такое Волгоград – нейтральное название… Переименование этих городов – глупость, поощряемая теми, кто пытается лишить народ памяти, украсть у советского народа его Победу. Кое-кто старается лишить нас памяти. Вот и слышится уже – «не лучше ли было сдать Ленинград фашистам, избежать гибели жителей». Такое пережившим блокаду – пощёчина. Или не знают авторы таких идей, что война велась не на порабощение, а на уничтожение славянских народов, прежде всего – русского. Надо знать и не забывать, что Ленинград не только выстоял – город воевал, сражался, оттянув на себя необходимые немцам дивизии для взятия Москвы, – она была уже так близко! – и сколько немецких дивизий нашли свой конец под Ленинградом? «Скажи кто во время блокады о сдаче Ленинграда немцам, – говорил мне отец, – да его бы живым на месте разорвали!». ПОСЛЕСЛОВИЕ Что для меня память о блокаде? Чувство гордости за наш народ, победивший, несмотря на неимоверные трудности. Чувство уверенности в будущем: выстояли тогда, значит, сможем вынести всё и сейчас. Война воспитала в нашем поколении чувство патриотизма, ответственности за страну. Наша хата – не с краю! С болью видел разрушение страны в период так называемой перестройки и «прихватизации», с радостью и надеждой смотрю на восстановление России. И упрямо борюсь за то, что считаю справедливым, нужным. Это моя страна, моё государство, здесь жить моим детям и внукам. Моя хата – не с краю. Иначе зачем же тогда меня спасли, для чего же тогда я выжил? Так же, как тогда, в войну, спасали нас, детей, главным в моей полувековой работе на Чукотке – защита населения от туберкулёза – всегда была и остаётся забота о детях. Блокада унесла многих из моего поколения. Поэтому девиз: «За себя и за того парня» – для меня не пустые слова. Обязанность. Служу Отечеству!
