Иван ИВАНОВ фото автора
Более семи десятков лет миновало с тех пор, как на берегу залива Лаврентия появилась на свет синеглазая кроха, от рождения названная Лидочкой. У нее было семеро старших братьев и сестер, которых судьба раскидала-растеряла по разным сторонам света: отдалила государственными границами и железными занавесами политических систем. А человеческая жизнь не бесконечна: с годами уходят из жизни близкие люди, стираются из памяти события прошлого. Вот и наша героиня заметила вдруг, что некоторые подробности далекого детства стали забываться. И подсказать некому: была Лидочка в семье младшей, а сейчас Лидия Ивановна – старшая.
Нашу героиню утешает мысль, что жизнь продолжается в ее внуках и правнуках. Да и сама она, несмотря на почтенный возврат, не сдается годам: по-прежнему в хлопотах и стремится только вперед. И порой непонятно: то ли жизнь подкидывает новые задачки, то ли сама она ищет заботы на свою головушку. Так или иначе, Лидия Ивановна Лунева старается все трудности встречать с улыбкой, даже когда совсем не хочется улыбаться. Лишь изредка, сквозь неизменный задор, вдруг промелькнет тень усталости, и становится понятно, что на душе у человека иногда бывает и не очень-то весело.
ВСЕ МЫ РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА
Вот и свой автобиографический монолог Лидия Ивановна начинает с семейных корней:
– По материнской линии я чукчанка. Что, не похожа? – рассмеялась белокурая рассказчица. – А ведь так и есть. Маму звали Тынай, что означает «рассвет» или «появляющаяся». По-русски же просто окликали Аннушкой. Она красивой была, да рано умерла, и все же я ее помню. А по отцовской линии во мне течет ингушская кровь. Отца звали Пиксультан Катеев, и служил он пограничником в Лаврентия: по рассказам, пропал в наряде. Я родилась в 1940 году уже после его исчезновения.
Жизнь была трудная, а мама часто болела, и меня с дядей Чейвуном отправили в тундру к родственникам. То в одно стойбище, то в другое поселение передавали, как по эстафете. Жила на Пинакуле у Добриевых, потом погостила какое-то время у тети Веры в Наукане. Наверно, я была вредной девчонкой, долго на одном месте не задерживалась, – вновь улыбнулась рассказчица. – С другой стороны, меня баловали, ограждали от всех забот. Потом оказалась на острове, не скажу, как он назывался, но точно помню, что относился к аляскинской стороне. Тогда граница с Америкой была больше условной, и можно было свободно наведываться к родственникам-американцам. На подобные вольности власти до поры до времени закрывали глаза. Только после войны пограничники стали наводить жесткий порядок. Меня вернули на Чукотку, а старший брат остался на острове, сколько потом я его ни искала – найти не смогла.
…Жила в стойбище, когда наш род раскулачили, оленей отобрали, и мы стали нищими. Потом, в 1953 году, не стало мамы, и власти решили отправить меня в марковский детдом: на другой конец округа. Прямо в тундре выловили меня, как зверька. Я упиралась что есть сил, так за косы и тащили… Их потом в детдоме обрезали. Подстригли, отмыли: мы же вшивые были, вонючие. Как была в тундровом керкере, так в нем и оказалась в Марково. Всего дичилась, боялась. Лишь когда увидела родного брата Сашу, что раньше меня угодил в детдом, стало легче. К тому же в Марково оказались и дети сестры Аллы, племянники Света и Вова Панковы.
Детдомовская жизнь не радовала. Я очень плохо знала русский язык и нас заставляли его учить. Насильно! Не скажешь по-русски, значит идешь чистить коровник или свинарник. Еще помню кур, кроликов, большой огород… Мы, детвора, все это хозяйство ой как не любили! Потому поневоле приходилось учиться говорить так, как с нас спрашивали, и мы старались. Но у меня, все равно всегд-а-а по русскому языку двойки да тройки были, – махнув рукой, весело протянула Лидия Ивановна. Но тут же вздохнула. – Жаль, с годами, наоборот, родной чукотский язык стала забывать. – И добавила с сожалением:
– Общения не хватает. Лишь когда попадаю, хотя бы на пару дней, в тундру, в стойбище, все вспоминается само собой, особенно молодость.
БЕЗ КУЛЬТУРЫ ЖИЗНИ НЕТ!
Молодость она и есть молодость, и с высоты прожитых лет вспоминается больше хорошее. Лидия Ивановна – не исключение:
– Молодыми по вечерам мы вечно в сельском клубе пропадали: сцена крохотная, помещение маленькое, народу битком и весело. Скучать себе не давали, в бильярд, домино играли, всегда танцульки: те, кто не попадали вовнутрь, на улице танцевали при свете фар. Часто концерты устраивали. Только и успевали с самодеятельностью колесить по воинским частям. И трудились ведь, как положено. Я, например, на чаплинскую звероферму как устроилась в 1963 году, так и работала до самой пенсии. Кстати, этот китайский термос, – уточнила она, подливая в очередной раз кипяток в чашку гостя из расписного термоса, – мне в 68-м за ударный труд вручили. До сих пор в нем стеклянная колба жива. Нам раньше за хорошую работу всегда дарили посудные наборы: удобно и хорошо. А грамот столько за десятилетия навручали, что можно маленькую комнату обклеить! В общем, повторюсь, жили нескучно… На пьянство времени не хватало.
В последнее же время народ сильно спился. И вроде побогаче стали жить. Возьмите все то же Чаплино: село в последние годы строено-перестроено, а клуба нормального нет. Культурная жизнь в старой амбулатории ютится. Репетируют и выступают, не поверите, в обычном коридоре. Разве это дело? Получается, народу приткнуться некуда: ни досуга, ни работы. Без дела сельчане маются.
ОТ БЕЗДЕЛЬЯ С УМА СХОЖУ
Знаете, и я дома спокойно сидеть не могу. Искала работу, просилась в аэропорт уборщицей и, вроде, сначала брали. Я ресницы накрасила, глаза-брови подвела, – в голосе пожилой дамы зазвучали игривые нотки, но тут же она, не выдержав, расхохоталась.
– Поехала значит! Начальник поначалу приветливо так говорит, мол, возьмем-возьмем. А как в паспорт заглянул и увидел год рождения, тут же поинтересовался: «А вы не хотите отдохнуть?» – снова от души развеселилась Лидия Ивановна. – Быстро сосчитал мой возраст, что за семьдесят… То есть семьдесят два, пятого мая отпраздновала.
РЫБАЧКА ПОНЕВОЛЕ
Госпожу Луневу частенько можно увидеть на рыбалке.
– Самой приходится рыбачить для поддержания скоромного пенсионного бюджета, – в ее голосе вдруг зазвучали неприкрытые нотки усталости.
– Внуков до черта, а помощников нет, – начала вдруг выговаривать наболевшее Лидия Ивановна. И тут же, спохватившись, принялась защищать младшее поколение:
– Не рыбаки, ну не рыбаки они у меня. Да ладно, сама справляюсь: сетку ставлю, шест, правда, толкать тяжеловато. Но ничего, мы же бывшие звероводы. Бывало в одной руке ведро с пятнадцатью килограммами корма и такое же в дру-гой. Привыкшие! Не позволяю себе унывать. Даже когда плохо, я твердила
и твержу себе, что все будет хорошо, и улыбаюсь! А было так трудно, что порой приходилось ломать голову, чем накормить детей. Ездила на рыбалку, за грибами. Ничего, выжили, еще с другими делилась…
СЕМЕЙНЫЙ ФОТОАЛЬБОМ – ВЕРНЫЙ ЛЕТОПИСЕЦ
Человеческая память может подвести, а фотографии верно хранят отраженные на них лица и события. И Лидия Ивановна в помощь себе достала небольшой пухлый фотоальбомчик.
– На Аляске подарили, когда гостила там, – бережно погладила обложку хозяйка. – В нем моя родословная, – добавила она, открывая альбом. – Посмотрите, на этом снимке мама, она работала поваром в больнице. Вот брат Иван, он в Эстонии жил: как после службы женился, так и остался в Прибалтике. Другой брат Саша, в Анадыре обосновался, работал фельдшером. Видите, лицом на коренного, как и я, не похож, поэтому в свое время записался русским. А знаете почему? Местным до 1968 года никаких северных коэффициентов не платили, работали за голую зарплату. А когда ввели надбавки, мы стали их, как приезжие, зарабатывать, и каждые полгода коренным чукчам и эскимосам добавляли очередные проценты. Смешно, правда?! Ну, да бог с этим, – Лидия Ивановна перелистнула очередную страничку. – А угадайте, кто на этом снимке? Да это же я, опять не похожа? А вот дочь Светлана. Здесь другая дочка – Анютка, ее уже нет, – будничным тоном, словно пряча за ним свои истинные чувства, пояснила рассказчица, и тут же голос ее потеплел. – Внук Денис растет – копия мать. Анюта у меня чукчанкой росла, а ее сестра, Женька, с детского сада себя в эскимосы записала целиком и полностью, любила эскимосский язык. Мы же с мужем в 1961 году переехали в эскимосское село Новое Чаплино.
А встретились с Григорием в Анадыре, куда меня из Марково послали учиться. Я была рада вырваться из детдома. Да так, что как только выучилась на охотоведа, так сразу, чтобы не возвращаться обратно, записалась обучаться на повара-кондитера. Правда, поработать не успела, вышла замуж. Я ведь сама себе супруга выбрала, – не без гордости заметила рассказчица. – Присмотрелась, как будто хороший парень этот Лунев: отслужил армию, бетонщик. Ну и охмурила. Жили вроде неплохо, детей вырастили. Да вот двоих дочек уже нет. Что делать, – вздохнула женщина. И тут же, взяв себя в руки, с улыбкой заговорила о внуках. – На этом снимке моя старшая внучка. А вот мои мальчики, мои внуки… Так, четыре, пять… Шесть, да, шесть внуков, одна внучка и правнуки...
Закрывая фотоальбом, рассказчица с воодушевлением подытожила:
– Интересная у меня родословная!
